Городок бежал уже под самыми крыльями, выставляя напоказ тайны своих садов: ограды не служили им больше защитой. Но, приземлившись, Фабьен понял, что ..
_Глашатай_ Эй, стражники, схватите шарлатана. Стражники приближаются к Амфитею. _Амфитей_ Собратья-боги, помогите мне! _Дикеополь_ Пританы! Он сказал - конец войне...
Было это, чтобы вы себе знали, ещё до войны, чтоб ей пусто было, и было это в городе, где, невзирая на успехи кампании по ликвидации безграмотности, почти никто не умел сказать букву «р». Эта гойская буква, чтоб ей провалиться, просто таки не хотела звучать, как положено, когда рот открывал кто-нибудь, кто не большое начальство или, допустим, дровосек. А в этом городе, между нами говоря, все, кто не начальство и не дровосек, были евреи, — и самый малолетний шлейпер, и древняя почтенная старуха, чтоб они мне были все здоровы.
И что вы себе думаете? Они, таки да, были все здоровы, и особенно эти бугаи с Инвалидной улицы, гори она огнём. Таких здоровяков, какие жили здесь, теперь уже не найдёшь. Что вы! Днём с огнём! А всё потому, что теперь нет балагул. Кто такие балагулы, спросите вы? Это, доложу я вам, такие себе ломовые извозчики. Шире их плеч были только бёдра их жён, а каждый кулак у них был, чтоб не соврать, с кочан капусты. Не дай Бог вам оказаться рядом с таким кулаком! И мысли такой не держите! Что угодно делайте, хоть стойте себе на здоровье под стрелой у крана, если вам так уж чешется одно место, но только, ни Боже мой, не пробуйте на себе кулак балагулы! Одна лошадь как-то попробовала на себе такой кулак, и я вам скажу, что лучше было ей попробовать каплю никотина. Но лошади для балагул всё, и надо ли говорить, что балагулы старались не бить их почём зря. И раз уж мы начали говорить за лошадей, должен заметить между прочим, что и лошади у балагул были не просто лошади, а что-то с чем-то. Не лошади — кони! И какие кони! Такие кони вы уже нигде не увидите. Даже в кино, а уж там всё бывает.
Но война, чтоб ей пусто было, не проходит бесследно, тем паче для евреев. Нет теперь улицы Инвалидной, а есть улица большого человека Фридриха Энгельса, который, если уж на то пошло, ни разу на этой улице не жил, и даже мимо города не проезжал. Так что даже не очень понятно, с какой такой стати эту улицу так назвали. Говорите — отчего тогда раньше её называли Инвалидной? Хороший вопрос. Хороший, но глупый. Никакие инвалиды на ней не жили, а жили там балагулы, если вы мне тут внимательно слушали, а не ковыряли пальцем в ушах. А балагулы были такие крепкие бугаи, что от них любой мог сделаться инвалид, даже ломовая лошадь. В гражданскую войну, когда погромы были самым обычным делом не только в будний день, но и в субботу, эту улицу никто, упаси Боже, не трогал: ни красные, ни белые, ни даже зелёные, которые тогда были иначе зелёные, чем сейчас.
Но мы начали говорить не за эту войну, а за другую, с Гитлером, чтоб ему пусто было, ироду. И вот вместо Инвалидной улицы имеется теперь улица Фридриха Энгельса, мир его праху, а из всех, кто на ней жил, остался только лишь один еврей. Он стал, слава Богу, большим человеком и научился говорить русским языком не хуже начальства и даже дровосеков, и дай ему Бог здоровья прожить сто лет, а нам здоровья — слушать его рассказы.
Моего дядю звали Симха.
Симха — на нашем языке, по-еврейски, означает радость, веселье, праздник, в общем, все, что хотите, но ничего такого, что хоть отдаленно напоминало бы моего дядю.
Возможно, его так и называли потому, что он при рождении сразу рассмеялся. Но если это и было так, то это было в первый и последний раз. Никто, я сам и те, кто его знал до моего появления на свет, ни разу не видели, чтобы Симха смеялся. Это был, мир праху его, унылый и скучный человек, но добрый и тихий.
И фамилия у него была ни к селу, ни к городу. Кавалерчик. Не Кавалер или, на худой конец, Кавалерович, а Кавалерчик. Почему? За что? Сколько я его знал, он на франта никак не походил. Всегда носил один и тот же старенький, выцветший на солнце и заштопанный в разных местах тетей Саррой костюм. Имел внешность самую что ни на есть заурядную и одеколоном от него, Боже упаси, никогда не пахло.
Возможно, его дед или прадед слыли в своем местечке франтами, и так как вся их порода была тщедушной и хилой, то царский урядник, когда присваивал евреям фамилии, ничего лучшего не смог придумать, как Кавалерчик.
Симха Кавалерчик. Так звали моего дядю. Нравится это кому-либо или нет — это его дело. И, дай Бог, другим прожить так свою жизнь, как прожил ее Симха Кавалерчик.
Что, спросите вы, делал такой щуплый Симха промеж здоровяков-балагул Инвалидной улицы? На это я вам отвечу так: в семье не без урода. А кому непонятно, объясню более популярно: Симхина мама родила его не на этой улице. И даже, скажем прямо, не в этом городе. А в других городах, как известно науке, нет своих Инвалидных улиц. По крайней мере, науке не известно, чтобы такие улицы были где-нибудь ещё.
Однако, скажу я вам, не судите за человека, имея только его внешность. Человек это не одно лишь здоровье, но и душа в придачу. И случается, что не только в здоровом теле бывает здоровый дух, что бы там ни говорили эти гои. И если вам мало одного Симхи Кавалерчика, то вот вам ещё один пример с Инвалидной улицы: Берэлэ Мац. Не смотрите, что этот малолетний бандит имел такое большое имя — Медвежонок. Это большое имя Берэлэ легко прятал за своё маленькое тело, причём с таким успехом, что дай Бог Ойстраху иметь такой успех у публики. И вся Инвалидная улица это видела и звала его Майзэлэ — Мышонок.
Вижу, вы мне опять не так смотрите. Я знаю, что у вас в голове. Вы себе, наверно, думаете: как это у вас так получается, что и Берэлэ тоже был маленький и худой, когда жители Инвалидной улицы все как на подбор бугаи и великаны? Я вам скажу, что не всё так просто, и на этот феномен нашлись разные мнения. Кое-кто думал, что это всё благодаря одному предку Берэлэ, который, мир его праху, умудрился на свою голову и на голову Берэлэ Маца подхватить какую-то дурную болезнь лет сто тому обратно. И это, таки да, может быть правда. Не знаю, что вы там себе учили в школе, но про это есть целая наука генетика, которую выдумал один шлимазл по имени Мендель. И вот из-за этого шлимазла Менделя, и из-за другого шлимазла — своего деда или прадеда, — Берэлэ пришлось за всю эту генетику отдуваться.
Однако я себе думаю, что правда не на стороне Менделя, а на стороне другого большого человека Нэяха Марголина, который даром что балагула, но умел прочитать все буквы, и даже, что вы себе думаете, букву «р», спасибо ликвидации безграмотности и Партии, которая её придумала. Я скажу больше: он прочитал одну книгу, которая была даже не книга, а целая брошюра, и не просто какая-то там брошюра, а про садовода Ивана Мичурина, а то был великий человек, даром что гой и шлейпер. Нэях Марголин, между прочим, тоже был садовод не хуже Мичурина, и тоже как-то поскрещивал на одном дереве всяких разных сортов яблок. А это, скажу я вам, совсем не то, что скрещивать собак. Собаки себе сами разберутся, что к чему, а с яблоками нужен глаз да глаз. Или я не прав?
Как и яблоки Нэяха, Берэлэ Мац это плод скрещивания. Его отец, Эле-Хаим Мац, спасибо ликвидации безграмотности, сам читать не умел, а у Нэяха спросить умного совета постеснялся. И потому скрещивание вышло ему боком. Сам Эле-Хаим был с Инвалидной улицы, а его жена, мать Берэлэ, — с другой, не Инвалидной. А на других улицах, не помню, намекал я вам за это, или нет, жили совсем другие люди. Так что можете себе представить, что когда мама и папа это две большие разницы, то из этого может получиться только маленький Берэлэ.
И что вы себе думаете, здоровье — это, таки да, ещё не всё. Берэлэ Мац имел смышлёный ум — раз, и крепкий дух — два. А когда я говорю крепкий дух, я имею в виду не тот дух, что шёл от Симхи Кавалерчика вместо одеколона, хотя и это тоже. Раньше всего я имею в виду совсем другой дух, тот самый, который в здоровом теле. И Эле-Хаим Мац каждый день, кроме суббот и праздников, регулярно вышибал этот самый дух из Берэлэ Маца. А всё потому, что Берэлэ, чтобы вы себе знали, имел не один лишь крепкий дух, но и смышлёный ум. И смышлёный ум Берэлэ не давал ему покоя, а его дурная голова не давала покоя всей Инвалидной улице.
— Зачем люди доят коров и коз в ведра? — сказал как-то Берэлэ Мац.— Ведь это только лишние расходы на посуду. Надо доить прямо в рот. А из сэкономленного металла строить дирижабли.
Сказано — сделано. В тот же день он взялся осуществлять первую часть плана — доение в рот, чтобы вслед за этим приступить к строительству дирижаблей.
Мы поймали соседскую козу, загнали ее к нам во двор, привязали за рога, и Берэлэ лег под нее спиной к земле и распахнул свой большой рот. А я, присев на корточки, стал доить. Как известно, соски у козы большие и мягкие и не висят прямо надо ртом, а раскачиваются, когда на них надавишь. Струйки молока хлестали вкривь и вкось, попадали Берэлэ то в глаз, то в ухо, но никак не в рот, хотя он терпеливо дергался своим залитым молоком лицом под каждую струйку, чтоб уловить ее губами.
На крик козы — она ведь не понимала, что этот эксперимент для всего человечества, — прибежала ее хозяйка. Вскоре Эле-Хаим Мац имел работу: он сек нещадно Берэлэ, и Берэлэ кричал так, что было слышно на всей улице.
Так в зародыше был убит этот проект, и он уж никогда не осуществится. Берэлэ рано ушел от нас.
И на земле нет рая.
Но мы опять почти начали говорить за войну, чтоб ей пусто было. Давайте же не будем о грустном, тем паче, что когда другие улицы плачут, Инвалидная смеётся. Такая уж эта улица особенная, а если вы об этом до сих пор не поняли, то для ради чего я вам это всё рассказываю уже битый час? На Инвалидной улице, чтобы вы себе зарубили на носу, даже над своей смертью смеются и имеют её в виду.
Доктор Беленький при всех своих достоинствах обладал одним недостатком: не любил ходить пешком. От его дома до колонки было пятьсот шагов, но надо было бежать через три улицы на центральную, где находилась стоянка извозчиков, и на фаэтоне заезжать за ним. Только так он добирался к своим пациентам. Было ему очень много лет, и, несмотря на возраст, он был высок и могуч, как дуб, и отличался от балагул тем, что носил на большом носу пенсне с золотой цепочкой. Нэях Марголин, самый грамотный из балагул, клялся, что у доктора Беленького отличное зрение и в его пенсне стекла обычные, а носит он пенсне исключительно для того, чтоб иметь интеллигентный вид. Доктор Беленький лечил все болезни и с бедных платы не брал. Его обожала вся улица не только за то, что он может мертвого поставить на ноги, но особенно за то, что он никогда не кривил душой, как другие доктора, и говорил пациенту правду.
Скажем, приходит к нему столетняя бабуля с Инвалидной улицы и жалуется, что больше десяти ведер воды принести не может, начинаются боли в животе. Доктор Беленький вежливо попросит ее раздеться до пояса, постучит по ребрышкам, прослушает в трубочку и говорит ласково и убедительно:
— Пора умирать.
Бабуля кокетливо прикрывает рубашкой то, что было когда-то грудью, и говорит ему искренне, как родному человеку:
— Что-то не хочется, доктор.
А он похлопает ее по плечику и дружески, как своему человеку, скажет:
— Ничего, одумаетесь и согласитесь.
И доктор Беленький, таки да, прав! Раз уж пришло время, надо умирать. Если бы Бог хотел, чтобы евреи жили вечно, разве были бы тогда погромы и газовые камеры? Нет, лучше уж пусть евреи умирают от старости, я так думаю.
И не говорите мне, что я не прав.
* * *
Весёлое сменяется грустным, а грустное — снова весёлым в этой повести Эфраима Севелы, но всё же общее ощущение от «Легенд» остаётся светлым. Севела пишет о детстве, о том, как окружающую жизнь, со всеми её радостями и горестями, воспринимает ребёнок, а после — вспоминает уже выросший из этого ребёнка взрослый человек. А воспоминания о детстве обычно тем светлее, чем труднее это детство было.
Повесть состоит из шести новелл, объединённых общими героями и общим же рассказчиком и занимающих какую-то сотню с небольшим страниц печатного текста. Так что, благодаря хорошему русскому языку в устах еврея-эмигранта, «Легенды» читаются на одном дыхании и с удовольствием. Отвлекаясь по какой-то причине от чтения, я несколько раз замечал, что сижу, оказывается, с глуповато-довольной улыбкой на лице; не раз я откровенно и вслух смеялся, оценивая добрый, тонкий юмор писателя. Отрывки, которые я привёл здесь, выбраны мною совершенно случайно (с единственным условием, чтобы они имели некую законченность), и смею вас уверить, что от начала и до конца все новеллы выдержаны именно в таком духе. Разве что иногда добавляется чуть больше грусти, когда Севела не может не сказать о страшных событиях Второй мировой войны, которую у нас называли Отечественной. Всё-таки он пишет о евреях и о времени околовоенном, а, как известно, около шести миллионов евреев стали жертвами той войны.
Мне в своё время доводилось читать и Шолом-Алейхема, и Бабеля. И думаю, что ни на секунду не ошибусь, если в один ряд с «Тевье-молочником» и «Одесскими рассказами» поставлю и «Легенды Инвалидной улицы». Но вам всё же советую руководствоваться одной хорошей поговоркой, и доверять, но проверять. Проверьте обязательно.
... По этой же причине в Приложении III "Хазарская переписка" мы приводим полный перевод пространной редакции ответного письма хазарского царя Иосифа (изданной П. К. Коковцовым в 1932 г.), тогда как Кестлер ограничился историческим обзором и библиографическими замечаниями. Известно, что искусство цитирования относится к сфере манипуляций. Этим искусством А. Кестлер владеет блестяще. Свое отношение к игре Кестлера с цитатами мы выразили тем, что предпослали русскому переводу его книги дубль-эпиграф из ал-Мукаддаси. Разумеется, исследователь имеет право прервать цитату из источника в том месте, где он считает нужным. Однако у доверчивого читателя может возникнуть впечатление, что все описываемое соответствует некой реальности. Часто эту реальность создает сам Кестлер, обрывая голос средневекового автора в самом интересном месте. В таком случае, мы вправе (в редакторских примечаниях или в специальных скобках " ") продолжить цитату и убедиться, что не все так просто, как хотелось бы писателю-историку. В первую очередь, это связано с ключевыми пунктами теории Кестлера, в частности, о культурном превосходстве хазар, принявших иудаизм, над язычниками огузами и мусульманами булгарами; и попыткой продлить существование Хазарского государства до XIII века. Оценка авторской концепции Кестлера о хазарском вкладе в восточно-европейское еврейство не входит в нашу задачу; наша цель скромнее: представить на суд читателя интересную и смелую книгу, указав лишь на подводные камни, связанные с цитированием источников. Особенно впечатляют средневековые свидетельства о нравах и малопонятных обычаях чужестранцев. Например, Кестлер приводит без всяких комментариев сведения арабских географов о некоторых отталкивающих обычаях русов, башкир, гуззов. Представив эти материалы, Кестлер выразительно замолкает, добившись легким путем своей цели: соседи хазар обретают мало привлекательный образ. Справедливости ради, следует заметить, что и большинство историков избегает касаться подобных сюжетов по той простой причине, что эти сюжеты не подлежат объективной проверке, но могут быть предметом исторической психологии, поскольку носят оценочный характер...
