крепостные стены, к чему призывали одни, самые смелые, или таранить дышлами воловьих упряжек парадный вход, как предлагали другие, ибо стоило лишь дотронуться, как сами собо..
По этой же причине в Приложении III "Хазарская переписка" мы приводим полный перевод пространной редакции ответного письма хазарского царя Иосифа (изданной П. К...
Есть определённый сорт людей, которые не перестают быть практичными даже в панике. Когда горит дом или тонет корабль, такие люди не забывают о деньгах в чулке, шкатулке с драгоценностями, серебряных ложках, документах, ценных бумагах и детях. При этом они могут во всю глотку кричать о помощи и дрожать от страха, но привыкший к практичности ум не позволит им не позаботиться о будущем, хотя оно и весьма призрачно.
Майра, молодая американка в третьем поколении, как раз из таких людей. Обстоятельства вынуждают её срочно уехать из Лос-Анджелеса как можно дальше, но, несмотря на сборы в спешке, она умудряется повесить на автобусной станции объявление: «Ищу попутчика в Нью-Йорк». Путь, мягко говоря, неблизкий, через всю страну, и расходы на дорогу для одного человека, опять же, мягко говоря, высоковаты.
Несмотря на сжатые сроки, ей повезло. Она уже буквально стояла в дверях, когда зазвонил телефон, и владелец мужского голоса согласился стать её попутчиком. Да, ему тоже нужно в Нью-Йорк. Нет, он не думал, что нужно выезжать прямо сейчас, на ночь глядя, но если это очень нужно... Да, багажа у него всего ничего. Да, его вполне устраивает «Тойота Королла», и расходы он согласен делить пополам.
— Да, последний вопрос, — спохватилась она.
— Слушаю.
— Сколько вам лет?
— Гм, немного неожиданный вопрос... из уст женщины, — заметил голос. — Скорее я должен был проявить подобное любопытство.
— Вопрос абсолютно практический, — сухо ответила Майра. — Если вы... стары, такое соседство сулит мне в дороге массу нежелательных хлопот. Я не нянька и не сестра милосердия.
— О, напрасно беспокоитесь. Я хоть и не первой молодости, но достаточно крепок для такого путешествия. Тем более, в обществе такой интересной спутницы. Я по голосу уже нарисовал ваш портрет и предвкушаю нашу встречу.
— Не стройте больших иллюзий, легко разочароваться.
— А мне не привыкать разочаровываться. Вся моя жизнь — сплошные обломки иллюзий. В любом случае, я жду вас. Какого цвета ваша «Тойота»? Чтоб издали узнать.
— Желтого.
— Желтого?.. Странный цвет.
— А я вообще женщина со странностями. При встрече убедитесь.
— Вы меня заинтриговали. Кстати, нам не мешает познакомиться. Как вас зовут?
— Майра.
— Майра?
— Чему вы удивляетесь?
— Майра. Первый раз встречаю такое имя.
— Потому что вы не американец. Это легко установить по вашему акценту. А теперь ваше имя?
— Уверен, что с таким именем вы тоже не сталкивались. Меня зовут Олег. Даю по буквам. О-Л-Е-Г.
— Красивое имя. Какое оно?
— Только не падайте в обморок. Олег — русское имя. И сам я — русский. С год, как прикатил из Москвы в Америку.
Потомственный коммунист, разочаровавшийся в своих убеждениях, Олег выехал из СССР едва не в такой же спешке, в какой Майра покидала Лос-Анджелес. В семидесятые финт с выездом из Союза можно было провернуть крайне ограниченным числом способов. Например, попросить политического убежища, находясь за границей по служебным делам, или же, будучи, евреем, получить визу на выезд в Израиль. У Олега не было ни одной из этих возможностей, но он ухитрился сделать ход конём: фиктивно женился на еврейке. И попал в США, транзитом через Израиль.
Олег не соврал насчёт своей жизни. Действительно «сплошные обломки иллюзий». Майра без особого труда могла бы сказать то же самое о себе. Оба они, и Олег, и Майра (которая, как выяснилось, является еврейкой «классического испанского типа»), бегут от самих себя. И, пожалуй, это единственное обстоятельство, которое их объединяет.
Единственное, если не считать того, что им приходится ехать в одно и то же место на одном и том же автомобиле производства Страны Восходящего Солнца.
— Почему я вам показалась обожателем коммунизма? Ничего подобного я вам не говорила.
— Зачем говорить? Людей этого сорта я узнаю без слов. По некоторым приметам. Америка мне позволила лицезреть таких обожателей в немалом количестве. Сидя в сытой и богатой стране, пользуются всеми ее благами и завидуют, правда, на словах, тем, кто обитает в коммунистическом раю. Впроголодь и совершенно без всяких прав. Без которых вы, американцы, и не мыслите своей жизни. Как, например, без кислорода... или без автомобиля.
Майра на миг обернулась к нему, и глаза ее сузились.
— Ошибаетесь, я не так наивна. И к поклонникам русского коммунизма себя никогда не причисляла. Мне очень многое не нравится у нас в Америке. Это верно. Но разве это дурно — желать своему народу лучшей доли?
— Какой лучшей?
— Без язв капитализма.
— Следовательно, социализм?
— Пожалуй... Но с человеческим лицом.
Олег рассмеялся.
— Слушайте, моя милая спутница. Вы — очаровательны. Вы мне очень нравитесь. И я не хочу, чтоб хоть что-нибудь в нашем с вами путешествии мешало мне любоваться вами. Сделайте мне одолжение, о социализме с человеческим лицом больше не упоминайте... хотя бы в моем присутствии. Социализм не имеет лиц, дорогая моя. Ни человеческих, ни каких-либо других. У него морда. Всегда одна и та же. Звериная. Какими бы фиговыми листками он не прикрывался. Я это говорю, чтобы вы знали мое мнение и не строили никаких догадок на предстоящем нам долгом совместном пути. Сделаем это путешествие приятным во всех отношениях. Ну ее к черту, политику! Говорить с вами о ней — грех. Такие женщины созданы для иного...
— Для постели?
— Ну, зачем так грубо! Для приятных и волнующих бесед. Вполголоса. С замирающим сердцем.
— Все ясно! Знаете, кто вы?
— Кто, если не секрет?
— У нас в Америке таких называют: мэйл шовинист пиг. Не знаю, есть ли в русском языке адекват этому выражению?
— Нет. По-русски это звучит набором отдельных, трудно соединимых слов — мужчина, шовинист, свинья.
Крайности сходятся, как справедливо замечают склонные к философии англичане. Олег, бегущий от социализма к капитализму, и Майра, стремящаяся в обратном направлении, встречаются, как поезда, одновременно направляющиеся из пунктов А и Б навстречу друг другу. Наблюдающий с облачка за всем этим суетным миром стрелочник (диспетчер по совместительству) по какой-то прихоти решает не разводить стрелки, и столкновение этих двух противоположностей оказывается неизбежным.
Но крайности сходятся не только и не столько по этой причине. Крайности сходятся просто потому, что они — крайности.
Каждый эпизод, пережитый Майрой и Олегом вместе в этом достаточно коротком временном промежутке, приводит к спору и непониманию. Даже забавная сценка в китайском ресторане воспринимается каждым их них по-своему...
За соседний с ними большой круглый стол с шумом уселась компания типичных американцев среднего достатка в клетчатых пестрых пиджаках и светлых высоких шляпах с прижатыми по бокам полями. Они явно прикатили откуда-нибудь из глубинных штатов поглазеть на Калифорнию. Обожженные солнцем лица, неуклюжие, медвежьи движения. И у мужчин, широких и коренастых, и у их подруг, как на подбор светловолосых и уже жирных, хоть ни одной из них не дашь больше тридцати лет.
Эта шумная компания доставила Майре и Олегу несколько веселых минут. Они долго и с комментариями рассматривали меню, громко спорили между собой, испытывая терпение покорно ждущего официанта. С детской непосредственностью расспрашивали его, что кроется за диковинными названиями, и, внимательно выслушав ответ, кивали, но просили не записывать, а еще подождать, пока они не сделают окончательный выбор.
Наконец они сделали выбор. Один из них, должно быть, старший, устремил на официанта свое кирпичного цвета лицо и, резанув воздух коротким взмахом мускулистой руки, изрек:
— Шесть гамбургеров!
Майра расхохоталась до неприличия громко. Сконфуженный официант даже не стал записывать заказ и, уязвленный святотатством гостей, удалился с поникшей головой.
— Такого не придумаешь! — ликовала Майра. — Видали? Нет, скажите, вы видали что-нибудь подобное? Явиться в китайский ресторан, перерыть все меню, где каждое блюдо пестовалось, складывалось по крупицам веками и несет на себе следы вдохновения сотен поколений, и остановиться на том, что они жрут каждый день в забегаловках самого низкого пошиба. Типа «Мак Дональда». Заказать эту гадость, на которую кроме детей и собак никто смотреть не может. Вот вам Америка! Подлинная. Без истории. Без прошлого. Без своей культуры. С плебейскими вкусами и наглостью нуворишей. Вас, как европейца, должно тошнить при виде этого.
— Нисколько, — качнул головой Олег и немного извиняющимся тоном добавил: — Я люблю эту страну.
— Неужели? — ахнула Майра. — Вы производите впечатление интеллигентного, думающего человека. Что вам здесь может быть по душе? Хрюканье сытых безмозглых свиней? Вы меня удивляете, Олег.
Их споры бессмысленны, ибо не могут ни к чему привести. Истина, рождающаяся в споре, живёт отдельно от спорщиков. Они её не постигают, поскольку видят только друг друга.
У каждого из них своя система ценностей. У каждого из них свои взгляды на этот мир. У каждого — своя непростая жизнь за плечами. Свои обломки иллюзий. Единственный реальный обломок — осколок, застрявший в сердце Олега во время Второй Мировой войны, который врачи не рискнули удалить.
И всё же, не смотря на все различия, Майру и Олега тянет друг к другу, ведь крайности, как мы помним, сходятся.
И сходятся очень быстро.
Вопрос — выйдет ли из этого что-нибудь хорошее...
* * *
Грустная штука эта «Тойота Королла». Грустная тем более, что я её читал сразу же после «Легенд Инвалидной улицы».
Роман почти полностью состоит как бы из новелл: путешествующие вместе герои со временем рассказывают эпизоды из своих жизней, вполне самодостаточные с литературной точки зрения. Вообще, все произведения Эфраима Севелы, собранные в этом сборнике, состоят из новелл, из чего я делаю вывод, что этот жанр ему близок. Как, скажем, Джеку Лондону, который даже крупные романы писал в новеллах.
И всё же, несмотря на самодостаточность, эпизоды из жизней Олега и Майры вместе складываются в одну, более полную картину. Грустную, как я уже сказал.
Эфраим Севела, он же Ефим Драбкин, покинул в своё время Советский Союз, жил в Израиле, потом перебрался в Штаты, но не усидел и там. Диссидент по жизни, он много путешествовал по миру, пытаясь найти своё место. Подозреваю, что так и не нашёл ничего, что полностью укладывалось бы в это понятие — «своё место».
Не знаю, удивит вас это или нет, но мне кажется, что я его очень хорошо понимаю.
... На углу он перешел на вторую передачу. Поток скопившихся машин пришел в движение. Я взглянул на наручные часы. Три часа сорок пять минут.
Я простоял у окна еще около получаса, не зная, что делать. Хотелось снова лечь спать, но Берта Кул должна была приехать поездом семь двадцать, а я обещал встретить ее на вокзале.
В течение получаса, пока наблюдал, как из бара Джека О'Лири расходятся компании, я навострился предугадывать недоразумения еще до того, как поднимался шум. Между двумя парами происходило нечто вроде состязания при игре в гольф. Они останавливались у дверей бара и принимались во весь голос спорить о том, куда направиться дальше. Спорившие обычно делились на две команды — одна пара хотела идти домой, а другая настаивала на том, что вечер только начинается. Кроме того, были люди, познакомившиеся в баре. Никому из них отчего то не приходило в голову узнать имена и адреса друг друга и обменяться телефонами до того, как они оказывались на тротуаре. Там эта ошибка исправлялась под аккомпанемент взрывов хохота, прощальных возгласов и неких последних вспышек остроумия. Причем никого не смущало, что компания уже давно вне пределов слышимости. Некоторые, расходясь, затевали ссору — либо женщины, старающиеся не поддаваться соблазну, либо жены, еще не желающие возвращаться домой. Внутри бара, очевидно, было очень шумно, поэтому люди, оказавшись на тротуаре и стоя близко друг к другу, по привычке разговаривали в полный голос.
Во Французском квартале Нового Орлеана мусорные баки традиционно ставили на тротуаре у обочины. И каждый считал верхом остроумия поддеть ногой крышку такого бака и слушать, как она с грохотом катится по тротуару.
Через полчаса я сел на стул и обвел глазами полуосвещенную комнату. Роберта Фенн жила здесь примерно три года назад, то есть в 1939 году. Она снимала эту квартиру под чужим именем. А потом исчезла. Растворилась. Детективы агентства «Кул и Лэм. Конфиденциальные расследования» были наняты для того, чтобы разыскать ее.
Сидя в жаркой темноте, я попытался представить себе образ жизни Роберты Фенн. По ночам она слышала все те же звуки, что слышал я. Питалась в расположенных поблизости ресторанах, выпивала в соседних барах, возможно даже, в баре Джека О'Лири на противоположной стороне улицы...
