.. В общем, было бы чтиво, а какое - неважно. Перетекавшая туда-сюда через кофейню студенческая братия то и дело оставляла ей что-нибудь почитать, и она трескала кни..
-- "Убийство?" -- "Все окрестности обшарили". -- "Похищение?" -- "Да кто его мог похитить? И с какой стати? Что он -- богач какой--нибудь или важная шишка? Их показывали по телеку...
Белесые облака, как месиво паутины. Как космы старушечьих волос. Бегут, тянутся, извиваясь и тая. И сквозь них проступает неясный болезненный свет. Призрачный свет озаряет дремучий лес. От исполинских сосен черные тени пиками ложатся на большую поляну. Девственный дерн. Мягкий слой истлевающих игл. И как рана, как страшная язва-глубокая яма, свежевырытая траншея через всю поляну с желтым бугром песка по краю. Лунный свет режет черной тенью золотую стенку ямы. Тихо. До звона в ушах. Этот звон нарастает до рокотов моторов, и в библейский покой врывается рев тяжелых автомобилей. При свете луны как из небытия выплывают на поляну грузовики с кузовами, полными людей, как сельдей в бочке. Рвутся с поводков у солдат бешеные сторожевые псы. Подгоняемые солдатами, люди спрыгивают с кузовов на землю. Большие люди и маленькие. Женщины и мужчины. Дети. Мы не видим их лиц. Мы видим силуэты. Вот они уже выстроены у края рва, спиной к пропасти - неровная цепочка темных силуэтов. Большие и маленькие. Древние, как патриархи, старцы и несмышленые малыши. А напротив, у подножия могучего дуба, тоже силуэты - солдаты, устанавливающие пулемет, деловито заправляющие магазин бесконечной патронной лентой. И силуэты сторожевых псов, нервно поскуливающих и облизывающихся в предвкушении крови. Только собачий вой и слышен. Люди же молчат. Молчат палачи - они заняты установкой пулемета. Молчат темные силуэты у края рва. Их участь - ждать. Солдаты легли за пулемет, и его ребристый ствол с прицельной планкой плотоядно поплыл по безликим силуэтам, большим и маленьким, как по мишеням в тире, выбирая, с кого бы начать, в кого первого плюнуть огнем. В узкой прорези прицела, как в тесной рамке, возникают и исчезают не люди, а призраки. А ребристый ствол все движется, пресыщенно выбирая, облюбовывая, на ком бы остановиться, в кого бы метнуть смертельный кусочек свинца из первого патрона длинной ленты, свисающей до земли. И замер, найдя. Черное отверстие дула застыло на силуэте женщины с младенцем на руках. Знакомом до боли силуэте. В прорези прицела стояла ОНА. Богоматерь. Мадонна. Рожденная кистью Рафаэля. И уже не силуэт, а всю ее видим, озаренную светом изнутри. И это юное прелестное лицо, и эту неповторимую улыбку, обращенную к младенцу на ее руках. Сикстинская мадонна стоит перед пулеметом. Но, в отличие от той, библейской, она мать не одного, а двоих детей. Старший ребенок - мальчик, лет десяти, кудрявый и черноволосый, с глазами, как вишни, и оттопыренными ушами, ухватился за юбку матери и недоуменно глядит на пулемет. Стоит такая гнетущая, зловещая тишина, что хочется закричать, завыть.
... Тебе известно место, где графиня прячет черную жемчужину... Следовательно, чтобы черная жемчужина перешла в твое владение, надобно самое простое --- быть тише, чем сама тишина, невидимее, чем самый мрак... Арсен Люпэн потратил еще полчаса на то, чтобы открыть вторую, застекленную дверь в еще одну комнату. Но сделал это так осторожно, что даже если бы графиня не спала, никакие подозрительные шорохи не могли бы ее потревожить. По указаниям того же плана, оставалось обойти по контуру стоявший там шезлонг. Дальше было кресло, затем -- столик возле кровати. На столике находилась шкатулка с бумагой для писем, в ней -- коробочка и запросто положенная в эту коробку черная жемчужина. Он растянулся на ковре и ползком двинулся по контуру шезлонга, вперед. Но, дойдя до конца, остановился, чтобы унять биение сердца. Не чувствуя никакого страха, он не мог, однако, справиться с той безотчетной тревогой, которую испытываешь в чересчур полной тишине. Это его неизменно удивляло, ибо ему случалось без волнения переживать и более опасные минуты. Ничто ему теперь не грозило; почему же сердце билось, словно колокол набата в час беды? Неужто его волновала спящая женщина, чужая жизнь, столь близкая теперь к его собственной? Прислушавшись, он уловил, как ему показалось, размеренное дыхание. Это успокоило его, словно дружеское присутствие. Он нащупал кресло; затем, чуть заметными движениями, подполз к столику, прощупывая мрак протянутой рукой. Пальцы правой встретили ножку столика. Наконец-то! Оставалось лишь подняться на ноги, взять жемчужину и уйти. К счастью -- ибо сердце принялось снова скакать в груди, как охваченный ужасом зверек, да с таким шумом, что графиня не могла в конце концов не пробудиться. Отчаянным усилием воли Люпэн заставил его угомониться; но, в ту самую минуту, когда он пытался подняться, левая рука наткнулась на ковре на предмет, в котором он опознал опрокинутый подсвечник; и тут же появился второй, будильник, один из тех небольших дорожных будильников, которые заключают в кожаные футляры...
