— Ах вот как.
Взгляд Берты стал еще настороженней. Она слегка наклонилась вперед, замершая, выжидающая.
Кончик ее удилища согнулся. Берта стиснула правой рукой ручку катушки...
- Как раз, когда я подошел, подъехала карета скорой помощи. Доктор говорит - умер. Пожалуй, выпей еще стакан. Предоставь все дело мне. Тебе надо исчезнуть. По-моему, стул юрид..
Этот фильм - легкий и незамысловатый, как уличная песенка, о нью-йоркской девочке. Лет четырнадцати. Она-в том самом возрасте, когда прощаются с детством и вступают в юность. Худенькая, длинноногая, большеглазая и большеротая, живущая, как рыба в воде, в шуме и гаме Манхэттена, этого современного Вавилона. Весь фильм она не снимает с ног роликовых коньков и носится, как стрекоза, среди автомобилей, в густой толпе пешеходов, в своих шортиках и майке с надписью на груди: "I love New York". Это - фильм о Нью-Йорке. Как мираж текущем в густой липкой августовской жаре. Об одной его улице, а именно - пятьдесят первой стрит, перерезающей Манхэттен поперек от реки Гудзон до ист-ривер. Эта улица-маршрут, по которому из конца в конец носится на роликах девочка. Улица начинается с кирпичных трущоб, автомобильных свалок и пустырей десятой, девятой и восьмой авеню, пересекает Бродвей, залепленный до крыш рекламами, весь в плясках неона по вечерам, далее - авеню оф Америкас (шестая) - ущелье самых величественных небоскребов, потом - пятая авеню, с самыми роскошными в мире витринами, и тянется дальше, до огромного скелета строящегося небоскреба на Мэдисон авеню. Девочка - вечно на улице. Потому что мать ее занимается древнейшим ремеслом, и в меблированных комнатах, которые она снимает в трущобном доме у десятой авеню, постоянно меняются клиенты, приводимые ею. Когда очередной мужчина уходит, в их окне отдергивается занавеска - условный знак, что дочери можно возвращаться домой. И тогда она поднимается по лестнице, стуча роликовыми коньками - она их не снимает, зная, что скоро все равно будет выставлена на улицу, с недоеденным сэндвичем в руке. Обедают они вдвоем. Девочка подкатывает на роликах к маме, топчущейся на своем углу, где она ловит клиентов, и они уходят в кафе. Мать с дочерью. Нормальная семья. Улица знает девочку, и девочка знает улицу. Мальчишки и девчонки, на таких же роликовых коньках, с громогласными транзисторами на ремнях через плечо, носятся стайками, как мотыльки, выпархивая из-под колес автомобилей и до ломоты в ушах оглашая густой, удушливый воздух воплями диско-джазов. Прямо напротив меблированных комнат, где они с мамой обитают,-маленькая церквушка, приютившаяся в такой же трущобе из красного кирпича и обличающаяся лишь неоновым крестом, подвешенным на кронштейне над головами прохожих. При ней живет молодой, с лицом аскета, священник-добрый дух этой улицы. Он пытается спасти детей от губительных соблазнов. За церковью, на асфальтовом пустыре, он устраивает соревнования - гонки на роликовых коньках. А в подвале вдохновенно репетирует с девочкой и пареньком, чуть постарше ее, сцены из "Ромео и Джульетты".
... Городок бежал уже под самыми крыльями, выставляя напоказ тайны своих садов: ограды не служили им больше защитой. Но, приземлившись, Фабьен понял, что ровно ничего не увидел, кроме ленивых движений нескольких человек среди принадлежавших им камней. Городок самой неподвижностью оберегал от постороннего глаза секреты своих привязанностей, он отказывал Фабьену в ласке: для того чтобы завоевать этот городок, надо было отречься от действия. Десять минут -- и снова в путь. Фабьен обернулся и посмотрел на Сан-Хулиан; теперь это была лишь горстка огней; потом она превратилась в пригоршню звезд и, поманив его еще раз, рассеялась пылью. "Уже не видно приборов, надо включить свет." Он прикоснулся к контактам; но свет красных лампочек кабины расплывался в голубоватом сиянии сумерек и не освещал циферблатов. Фабьен поднес руку к лампочке -- пальцы почти не окрасились. "Слишком рано." А ночь поднималась темными клубами дыма и заполняла лощины. Впадины долин уже сливались с равнинными просторами. В деревнях загорались огни; их созвездия перекликались во мраке, и Фабьен, мигая бортовыми огнями, отвечал огонькам деревень. Всю землю обволокла сеть манящих огней; каждый дом, обратясь лицом к бескрайней ночи, зажигал свою звезду; так маяк посылает свой луч во тьму моря. Искры мерцали всюду, где жил человек. Самолет входил сегодня в ворота ночи, как суда входят на рейд, -- легко и плавно. И Фабьен был счастлив. Он нагнулся к приборной доске. Стрелки уже начинали фосфоресцировать. Проверил показания приборов -- и остался доволен. Итак, он сидит в небе прочно. Тронув пальцем стальной лонжерон, он ощутил в металле пульсацию жизни; металл не дрожал -- он жил. Пятьсот лошадиных сил, впряженных в мотор, породили в недрах вещества легчайшие токи -- холод металла преобразился в бархатистую плоть. Пилот снова ощутил теперь в полете не головокружение, не хмельную радость, но лишь таинственную работу живого организма. Теперь, создав свой собственный мир, он мог устроиться в нем поудобнее...
