Их имена выдавали скрытое пристрастие
родителей к романтике, а имена родителей, в свою очередь, свидетельствовали
о том, что эта страсть оказалась наследственной...
что столь неожиданную отмену должности члена совестного суда по новой конституции считаю, черт возьми, мерой преждевременной: ведь я рассчитывал пожизненно полу..
Красивая, 23 года, тугоухая, говорит немножко на русском, грузинском и иврите ХОЧЕТ познакомиться с подходящим молодым человеком -- тугоухим или глухонемым с целью замужества.
Из объявлений в израильской газете на русском языке "Наша страна".
Международный аэропорт им. Дж. Ф. Кеннеди в Нью-йорке. Борт самолета ТУ-144 авиакомпании "Аэрофлот". Температура воздуха за бортом +28 С.
-- Здравствуй, жопа, Новый Год! О, простите ради Бога! Я не хотел сказать это вслух. Я только подумал так. Внутренний голос, как говорят киношники. Но слово -- не воробей, вылетело -- не поймаешь. Поэтому еще раз прошу прощения, не сердитесь, не будем портить себе нервы. Так уж получилось, что рядом со мной сели вы, а не вон та блондинка. Я держал это место для нее -- думал, сядет. А сели вы... Значит, мы с вами -- соседи. И лететь нам вместе в этом прекрасном самолете отечественного производства четырнадцать часов от города Нью-Йорка до столицы нашей родины Москвы. Поэтому не будем ссориться с самого начала, а лучше скоротаем время в интересной беседе и, возможно, если повезет, услышим что-нибудь новенького. Как сказал Сема Кац -- пожарный при одном московском театре. Вы не знаете эту историю? Слушайте, вы много потеряли. Эта история с бородой, ей было сто лет еще до того, как я очертя голову покинул Москву, чтобы жить на исторической родине. Вы не знаете, что такое историческая родина? Сразу видно, не еврей. Любой советский еврей -- сионист или антисионист, коммунист и беспартийный, идеалист и спекулянт, круглый дурак и почти гений -- уж что-что, а что такое историческая родина, ответит вам даже в самом глубоком сне. Но вы русский человек, это видно с первого взгляда, и зачем вам ломать голову: что такое историческая родина -- когда родина у вас была. есть и будет, и это понятно и естественно, как то, что мы с вами дышим. А у евреев с этим вопросом не все гладко, и поэтому тоже понятно, почему им не нужно объяснять, что такое историческая родина. Но не будем отвлекаться и забегать вперед. Вернемся к нашему пожарному Семе Кацу. Из московского театра. А насчет исторической родины мы успеем еще обменяться мнениями. Впереди долгий путь и много времени. Я, как видите, поговорить люблю, а вы, как я вижу, умеете слушать. Неплохая пара -- гусь да гагара. Это и называется приятным обществом. Все! Хватит трепаться, переходим к делу. Евреи, как мы с вами знаем, народ крайностей, без золотой серединки. Если еврей умен, так это Альберт Эйнштейн или, на худой конец, Карл Маркс. Если же Бог обделил еврея мозговыми извилинами, то таких непроходимых идиотов ни в одном народе не найдешь, и Иванушка-дурачок по сравнению с ним -- великий русский ученый Михаил Ломоносов.
... Язык повседневный, обиходный - вот его орудие; пусть в нем попадаются фразы, краски которых потускнели от чересчур обыденного употребления; "это, - говорит Монтень, - ничуть не притупляет их вкуса для человека с острым нюхом", а у него нюх острый, поскольку он поэт в той же мере, что и философ. Конкретное и выразительное народное слово ему всегда больше по вкусу, чем слово ученое, и лучше всего он выражает свою мысль образами. К примеру, когда он хочет сказать, что настоящий врач должен был бы сам переболеть всеми болезнями, чтобы правильно судить о них: "Такому врачу я бы доверился, ибо все прочие, руководя нами, уподобляются тому человеку, который рисует моря, корабли, гавани, сидя за своим столом и в полной безопасности водя перед собой взад и вперед игрушечный кораблик... Они описывают наши болезни, как городской глашатай, выкрикивающий приметы сбежавшей лошади или собаки: такой-то масти шерсть, такой-то рост, такие-то уши, - покажите им настоящего" больного, и они не распознают болезни..." Сам он говорит только о том, что видел или прочел. Монтень несколько кокетничает, отказываясь быть моралистом, который пишет ученые труды. Он тешится длиннотами, отклонениями, "прыжками и всякого рода курбетами", анекдотами, нередко весьма далекими от сюжета, как, например, в главе "О хромых", где хромцы и хромоножки появляются лишь в самом конце, да и то только в связи с их особым пылом в любовных утехах. Поначалу его книга была книгой неутомимого читателя греческих и латинских авторов, извлечения из которых он классифицировал по их сюжетам. Словом, это была огромная картотека, снабженная комментарием. Но чем дальше, тем явственнее он обнаруживал, что самое живое удовольствие он получает от писания, когда извлекает наблюдения из глубин своего "я". Первая книга "Опытов" многим обязана Плутарху, Сенеке и другим прославленным мыслителям: вторая и третья, хотя они и нашпигованы цитатами, обязаны лучшими страницами только самому Монтеню. Что же он был за человек?..
