Кашка, полная кобыла средних лет, была по-матерински добра со всеми.
После рождения четвертого по счету жеребенка она уже не восстановила своей
фигуры...
Мать - женщина образованная, сторонница фабианства в политике, взращенная на традициях Возрождения в искусстве, столь пышно расцветших в середине прошлого века [имеется в виду..
А ведь он - единственный сын!" Мать долго плакала после его исчезновения. Так как ему не пришло в голову, уходя, оставить записку, его считали умершим в т..
Вдруг видим... Вот он, этот самый номер! Трехэтажный дом. И квартира есть. На первом этаже. С табличкой на двери: Б. С. Патлах. Мы чуть было не дали тягу. Да Коля удержал. -- Погоди, Аркаша. Очень мне необходимо этого Патлаха Бенциона Самойловича в личность увидеть. Непременно. Не могу я поверить, что такие бесстрашные чудаки живут среди нас. У меня, понимаешь, в голове полный заворот кишок. Не увижу его -- совсем сопьюсь. А если обнаружится, что все это не липа, тем более надо выпить. За твой народ, Аркаша. Самый отчаянный. И великий. Потоптавшись у двери и собравшись с духом, мы позвонили. Нам открыли сразу же, будто ждали звонка. На пороге стояла седенькая старушка с таким носом, что не приходилось сомневаться в ее национальной принадлежности. -- Беня, -- слабым голосом позвала она. -- Это за тобой. В глубине квартиры послышались шаги, но старушка не стала дожидаться Бени и, как курица-наседка перед собакой, ощерилась на нас: -- Берите! Хватайте! Загоняйте иголки под ногти! Всех не передушите! Нас -- миллионы. Тихо, не очень повышая голос, кричала она эти слова в курносую колину рожу. Меня за его спиной она даже не заметила. -- Успокойся, мама, -- обнял ее сзади худющий еврей, довольно молодой, но лысый, как Ленин. -- Не нужно истерик. Не доставляй им этой радости. Он, как и его мама, ни на йоту не сомневался, что мы пришли за ним, и совершенно не оробел. Слегка побледнел, и все. -- Дай мне, мама, сумку с бельем. Я все приготовил, -- сказал он и поцеловал старушку в лоб. Мы с Колей так и приросли к полу. Потому что мы увидели то, во что ни за что не хотели верить. Мы увидели героя. Живого. Непридуманного. Советского человека, который не боится советской власти. Можно было схватить инфаркт на месте. Первым вышел из стобняка Коля Мухин. -- Патлах! Сука! -- взвыл он от избытка чувств и заключил в свои медвежьи лапы лысого, как Ленин, Патлаха. -- Дай я тебя расцелую, Бенцион Самойлович, морда ты моя жидовская. Да ты же мне всю душу перевернул, да я отныне новую жизнь начинаю! -- Вы, собственно, кто такие? -- растерялся хозяин. -- Аркаша, -- догадался Мухин, все еще не выпуская Патлаха из объятий, -- он нас за легавых принял. Чудило! Скидай, Аркадий, штаны. Покажи ему, что мы -- евреи. Все уладилось. Мамаша Патлаха нас потом чаем угощала с вареньем, а сам хозяин картины свои показывал. Он художником оказался. Из непризнанных. В СССР их формалистами зовут. Абстрактными. Если честно признаться, я в этом ничего не смыслю. Мне приятно смотреть на картину, где все ясно и понятно. Где лошадь -- лошадь, а трактор -- это не аэроплан. А все эти штучки-дрючки, по-моему, на дураков рассчитаны. Колины вкусы от моих не намного отличались.
..... Скорее -- подумал, что понял. Ибо было бы нелепым допустить, что такой человек, как Люпэн, столь рассудительный, в сущности, под маской неизменной иронии, был способен попусту тратить время на ребячество. Сомнения, однако, не оставалось, именно это он считал -- повторяющиеся вспышки солнечного лучика, игравшего на потемневшем от времени фасаде старого дома, на уровне третьего этажа. -- 14--7, -- объявил Люпэн. Луч погас на несколько секунд, после чего, вспышка за вспышкой, снова выстрелил в фасад и опять исчез. Я машинально сосчитал, и сказал громко: -- 5. -- Вы тоже поняли? Браво! -- усмехнулся Люпэн. Он направился к окну, наклонился, словно для того, чтобы установить точное направление, по которому следовали вспышки; затем снова растянулся на диване, сказав мне: -- Теперь Ваша очередь. Считайте. Я повиновался, настолько этот чертов парень выглядел знающим, к чему хотел прийти. Нельзя было, впрочем, не признать, что регулярность, с которой загорался лучик, вызывала любопытство, ибо напоминала ритмичные сигналы маяка. Свет исходил, очевидно, от дома, расположенного на той стороне улицы, где находились мы, так как солнечные лучи как раз косо падали в мои окна. Можно было подумать, что кто-то открывал и закрывал половинку окна, но скорее -развлекался, отбрасывая солнечные зайчики карманным зеркальцем. -- Это балуется ребенок! -- воскликнул я несколько минут спустя, начиная испытывать раздражение от нелепого занятия, к которому меня приставили. -- Продолжайте! И я продолжал считать... Выстраивал числа... А зайчик продолжал плясать передо мною с истинно математической размеренностью. -- Так что? -- спросил Люпэн после несколько более продолжительной паузы. -- Честное слово, кажется, настал конец... Вот уже несколько минут -ничего... Мы подождали, и поскольку никакие блики не появлялись более в видимом пространстве, я пошутил: -- Кажется, мы потратили время зря...
