ни за
постройки к северу от "соляной черты", что проходит по горному хребту
близ Белграда, отделяя северные солончаки в тех местах, куда раньше
доходило Паннонское море, от жирного южног..
"Поздравляю тебя, папа. Ты стал немцем. Я пишу эти строки, и у меня дрожит рука. От гнева ли? От стыда? От омерзения? Думаю, от всего вместе. Итак, давай разберемся, что произошло. Я родилась уже в мирное время, когда люди стали понемногу забывать о катастрофе европейского еврейства. Дочь литовки и еврея, плод смешанного брака, я, по еврейским законам, еврейкой не считалась, ибо эти законы национальность определяют только по материнской линии. Ты привез меня в государство Израиль, которое ты сам, и, я полагаю, искренне, называл своей исторической родиной. Здесь я окончательно стала еврейкой, признав эту страну своим единственным отечеством, и служу в Армии обороны Израиля, добровольно несу нелегкий крест женщины-солдата, чтобы по мере своих сил защитить ее от бесчисленных врагов. Ты - единственный во всей вашей семье уцелевший в годы войны, чудом, действительно чудом ускользнувший из гетто, из рук фашистского палача, ты вырос сиротой среди чужих тебе людей, литовцев, большой любовью к евреям тоже не пылавших, унижаемый и преследуемый за свое еврейское происхождение русскими коммунистами. И наконец, получив возможность вырваться к своим, к себе подобным, в единственное государство на земле, где если тебя назовут грязным евреем, то имеют в виду всего лишь, что тебе нужно пойти умыться, ты дезертировал, бросил это государство, нуждавшееся в тебе не меньше, чем ты в нем, и на брюхе, ужом, вполз к своим бывшим мучителям, униженно умолив их не побрезговать и считать тебя своим. Ты назовешь меня экстремисткой человеком крайностей, признающей только черное и белое и лишенной золотой середины. Называй как хочешь. Моя душа корчится и плачет. И я хочу, чтобы ты, отец, услышал этот плач. Нет, я не надеюсь тебя образумить, наставить на путь истинный. Бессмысленное занятие. Ты старше меня и опытней. У каждого из нас сложилось свое представление об этом мире. Но я хочу, чтобы ты хоть, по крайней мере, знал, как я к этому отношусь. Евреи бегут из Израиля. Одни, кого побьют в галуте, прибегают сюда зализывать свои раны, другие, очухавшись здесь и окрепнув, снова бегут в галут. Каждый, кто убегает от нас, ослабляет страну, лишает ее, маленькую, хрупкую и одинокую, никем не любимую, еще одного солдата и работника. А ведь у нас каждый еврей воистину на вес золота. Мы, всего-навсего три миллиона, противостоим ста миллионам прямых врагов, жаждущих нашей гибели и делающих для этого все, что в их силах, и всему миру, который, я уверена, облегченно вздохнет, когда с нами наконец будет покончено, и в лучшем случае прольет по этому поводу для сохранения благопристойности две-три неискренние слезы.
... Mais Fabien, ayant atterri, sut qu'il n'avait rien vu, sinon le mouvement lent de quelques hommes parmi leurs pierres. Ce village dйfendait, par sa seule immobilitй, le secret de ses passions, ce village refusait sa douceur: il eыt fallu renoncer а l'action pour la conquйrir. Quand les dix minutes d'escale furent йcoulйes, Fabien dut repartir. Il se retourna vers San Julian: ce n'йtait plus qu'une poignйe de lumiиres, puis d'йtoiles, puis se dissipa la poussiиre qui, pour la derniиre fois, le tenta. "Je ne vois plus les cadrans: j'allume." II toucha les contacts, mais les lampes rouges de la carlingue versиrent vers les aiguilles une lumiиre encore si diluйe dans cette lumiиre bleue qu'elle ne les colorait pas. Il passa les doigts devant une ampoule: ses doigts se teintиrent а peine. "Trop tфt." Pourtant la nuit montait, pareille а une fumйe sombre, et dйjа comblait les vallйes. On ne distinguait plus celles-ci des plaines. Dйjа pourtant s'йclairaient les villages, et leurs constellations se rйpondaient. Et lui aussi, du doigt, faisait cligner ses feux de position, rйpondait aux villages. La terre йtait tendue d'appels lumineux, chaque maison allumant son йtoile, face а l'immense nuit, ainsi qu'on tourne un phare vers la mer. Tout ce qui couvrait une vie humaine dйjа scintillait. Fabien admirait que l'entrйe dans la nuit se fit cette fois, comme une entrйe en rade, lente et belle. Il enfouit sa tкte dans la carlingue. Le radium des aiguilles commenзait а luire. L'un aprиs l'autre le pilote vйrifia des chiffres et fut content. Il se dйcouvrait solidement assis dans ce ciel. Il effleura du doigt un longeron d'acier, et sentit dans le mйtal ruisseler la vie: le mйtal ne vibrait pas, mais vivait. Les cinq cents chevaux du moteur faisaient naоtre dans la matiиre un courant trиs doux, qui changeait sa glace en chair de velours...
